Серик Малеев
В последние годы в российском публичном дискурсе заметно усилилась риторика, оправдывающая внешнюю конфронтацию как историческую необходимость и элемент национальной идентичности. Идеи о «цивилизационном противостоянии», особом пути и допустимости силового давления всё чаще транслируются не только в экспертных кругах, но и в массовом медиапространстве, формируя ощущение неизбежности конфликта как нормы международных отношений. Однако исторический опыт крупных держав показывает: подобная логика, как правило, приводит не к укреплению государств, а к их стратегическому перенапряжению. Империи, делавшие ставку на мобилизацию, экспансию и постоянную конфронтацию, чаще всего сталкивались с внутренним истощением задолго до формального кризиса власти.
В публичной политике крупных государств нередко возникает соблазн объяснять внешнюю конфронтацию исторической необходимостью, цивилизационной миссией или вопросом выживания. Такая риторика придаёт конфликту ощущение неизбежности и оправдывает расширение силового инструментария. Однако история показывает, что именно в этот момент государства часто вступают в фазу стратегического перенапряжения — состояния, при котором внешние амбиции начинают подтачивать внутреннюю устойчивость.
Распад империй почти никогда не происходит одномоментно. Он начинается задолго до формального кризиса — с роста военных расходов, усиления мобилизационной идеологии и сужения пространства для экономического и политического манёвра. Внешне система может выглядеть стабильной, но внутри она постепенно теряет способность к обновлению.
Исторический механизм имперского перенапряжения
Опыт Римской, Османской и других крупных империй показывает повторяющуюся закономерность: расширение влияния требует всё большего контроля, а контроль — всё больших ресурсов. Со временем государство начинает тратить больше на удержание статуса, чем получает от самого этого статуса. Экономика замедляется, институты теряют гибкость, а общество всё слабее связывает собственное благополучие с внешними амбициями власти.
Британский историк Ниал Фергюсон, анализируя судьбы великих держав в 2011 году, сформулировал этот процесс предельно ясно:
«Империи редко погибают от внешнего удара. Чаще они разрушаются из-за перенапряжения — когда военные и геополитические обязательства превышают экономические возможности государства».
История показывает, что на этом этапе элиты нередко отвечают не сокращением обязательств, а усилением давления — как внешнего, так и внутреннего. Это создаёт краткосрочный эффект контроля, но ускоряет системный износ.
Когда сила перестаёт быть ресурсом
В современном мире военная мощь остаётся важным фактором, но она всё реже определяет долгосрочную устойчивость государств. Экономика, технологии и человеческий капитал становятся ключевыми параметрами выживания сложных систем. Именно здесь, по мнению западных аналитиков, имперская логика сталкивается с ограничениями XXI века.
Американский историк Стивен Коткин в 2022 году обращал внимание на этот структурный разрыв:
«Проблема не в том, может ли государство вести войну. Проблема в том, какой ценой это делается для его будущего развития, экономики и человеческого капитала».
Исторический опыт показывает: когда государство длительное время живёт в режиме конфронтации, оно постепенно теряет не только внешние позиции, но и внутреннюю динамику. Распад в таких случаях выглядит не как катастрофа, а как логическое завершение длительного периода стратегического истощения.
Империи редко рушатся от одного неверного шага. Чаще они распадаются потому, что продолжают идти вперёд, когда путь уже ведёт в тупик
Читать также:
Правда ли, что казахи и узбеки были одним народом?
Когда кремлевская пропаганда стреляет по своим: как Россия теряет Южный Кавказ
.
