История Казахстана в советские годы была не просто наукой о прошлом. Она являлась частью государственной идеологии. Поэтому целые эпохи, личности и национально-освободительные движения оценивались не столько с точки зрения исторических фактов, сколько исходя из политических интересов советского государства, пишет Altyn-Orda.kz.
Сегодня, когда исследователи получают доступ к новым архивным материалам, возвращаются имена репрессированных деятелей и заново изучается трагедия Ашаршылық, становится понятнее, почему некоторые страницы казахской истории десятилетиями замалчивались, а другие подавались в совершенно ином свете.
Советской системе требовалась такая версия прошлого, которая подтверждала бы неизбежность установления советской власти и одновременно представляла включение Казахстана сначала в Российскую империю, а затем в СССР преимущественно как исторически прогрессивный процесс.
Все, что противоречило этой конструкции, становилось идеологически опасным.
Казахская государственность, национально-освободительные восстания, движение Алаш, репрессии, насильственная коллективизация и казахский Голодомор заставляли задавать слишком неудобные вопросы.
Поэтому историк в СССР нередко должен был не просто исследовать прошлое, а заранее понимать, какой вывод является политически допустимым.
Кенесары оказался опасен даже спустя сто лет
Одним из самых показательных примеров стала судьба выдающегося казахстанского историка Ермухана Бекмаханова.
Он исследовал восстание Кенесары Касымова 1837-1847 годов и рассматривал его как национально-освободительную борьбу против колониальной политики Российской империи.
Сегодня такая постановка вопроса кажется совершенно естественной.
Но в сталинском СССР она могла привести историка в тюрьму.
Проблема заключалась не только в личности Кенесары.
Если признать, что казахи в XIX веке вели национально-освободительную борьбу против Российской империи, тогда возникал следующий вопрос: а насколько справедливой была официальная концепция о исключительно добровольном и прогрессивном присоединении Казахстана к России?
Именно поэтому образ Кенесары необходимо было изменить.
Из лидера сопротивления он превращался в представителя реакционной феодальной верхушки, а его восстание лишалось национально-освободительного содержания.
Бекмаханов за свою научную позицию подвергся масштабной травле, был арестован и в 1952 году приговорен к 25 годам заключения. Только после смерти Сталина дело пересмотрели, а ученого реабилитировали.
Сама эта история лучше многих документов показывает механизм советской исторической политики.
Историка фактически наказали за то, что его исследование прошлого противоречило политически удобной версии настоящего.
Кенесары был опасен для советской идеологии даже спустя столетие после своей гибели.
Потому что он напоминал: казахская степь не всегда добровольно принимала власть имперского центра.
Алаш доказывал, что у Казахстана была собственная альтернатива
Не менее неудобным для советской историографии было движение Алаш.
Алихан Букейханов, Ахмет Байтурсынов, Миржакып Дулатов и другие представители казахской интеллигенции начала XX века предлагали собственное представление о будущем народа.
Они говорили о национальной автономии, земле, образовании, представительстве, модернизации общества и создании собственных политических институтов.
И здесь для советской исторической схемы возникала серьезная проблема.
Получалось, что казахское общество имело собственный проект развития еще до окончательной победы большевиков.
То есть Советская власть уже не могла представляться единственной силой, которая принесла Казахстану государственность и современность.
Существовала альтернатива.
Причем сформулированная самими казахскими интеллектуалами.
Именно поэтому история Алаша десятилетиями рассматривалась прежде всего через призму противостояния советской власти.
Многие его руководители были репрессированы.
Имена некоторых из наиболее выдающихся представителей казахской интеллигенции фактически исчезли из публичного пространства на десятилетия.
Советскому человеку необходимо было знать историю революционеров-большевиков.
Но ему значительно меньше требовалось знать, что до них существовал казахский политический класс, способный самостоятельно обсуждать будущее своей страны.
Потому что эта память формировала совсем другое представление о Казахстане.
Не как о территории, которой кто-то принес государственность извне.
А как об обществе, которое само пыталось построить современное государство.
Казахский Голодомор был еще более опасной правдой
Но самой страшной и одновременно одной из самых неудобных страниц стала катастрофа начала 1930-х годов, известная в Казахстане как Ашаршылық.
Сегодня все чаще употребляется и другое определение: казахский Голодомор.
И такой акцент имеет принципиальное значение.
Потому что речь шла не просто о неурожае или естественной нехватке продовольствия.
Катастрофа произошла на фоне проводившейся советским руководством насильственной коллективизации, конфискации имущества и скота, разрушения традиционного кочевого хозяйства и форсированного перевода населения к оседлому образу жизни.
Для Казахстана последствия этой политики оказались ужасающими.
Традиционная экономическая система степи была сломана буквально за несколько лет.
Поголовье скота сократилось в разы.
Для огромного числа казахских семей скот был не просто собственностью.
Это были пища, транспорт, одежда, средство обмена и сама основа существования.
Лишившись животных, кочевые и полукочевые хозяйства оказались практически без средств к жизни.
Начался массовый голод.
Люди покидали аулы.
Сотни тысяч бежали за пределы республики.
Китай, Кыргызстан, Узбекистан, Россия и другие территории стали направлениями массового исхода.
Огромное число людей погибло.
О точных цифрах историки спорят до сих пор, поскольку существуют разные методики демографических подсчетов. Но практически все серьезные исследования сходятся в одном: Казахстан пережил одну из крупнейших демографических катастроф своей истории.
Особенно тяжелыми были потери среди казахского населения.
Эта трагедия изменила демографическую структуру республики на десятилетия.
Казахи оказались меньшинством на собственной земле.
И именно поэтому определение «казахский Голодомор» приобретает не только эмоциональное, но и историческое содержание.
Это был удар по самому существованию народа.
Вопрос о юридической квалификации трагедии как геноцида остается предметом научной и политической дискуссии. Одни исследователи считают, что характер и последствия политики позволяют говорить об этноциде или геноциде. Другие указывают, что необходимо доказательство прямого намерения советского руководства физически уничтожить казахов как этническую группу.
Но этот спор не должен заслонять главное.
Казахский Голодомор не возник сам по себе.
Это не было обычным стихийным бедствием.
Трагедия была непосредственно связана с решениями государства и насильственным социальным экспериментом.
И именно поэтому полноценное обсуждение Ашаршылық представляло для советской идеологии огромную опасность.
Если подробно рассказать, что происходило в казахской степи в начале 1930-х годов, неизбежно возникал вопрос:
кто несет за это ответственность?
Ответ вел уже не к абстрактным природным условиям.
Он вел к советской системе управления, коллективизации и решениям партийного руководства.
Поэтому советской историографии значительно удобнее было говорить о победах социалистического преобразования сельского хозяйства.
О создании колхозов.
О борьбе с баями.
О переходе к оседлости.
Об индустриализации.
Но за этими словами практически исчезали судьбы миллионов обычных людей.
Вымиравшие аулы.
Брошенные дома.
Массовый исход.
Семьи, потерявшие детей и родителей.
Люди, которые переходили границы в поисках еды.
И огромная демографическая рана, последствия которой Казахстан ощущал еще несколько поколений.
Замалчивание казахского Голодомора было поэтому не случайностью.
Открытое обсуждение катастрофы разрушало один из главных советских мифов о безусловно прогрессивном характере социалистической модернизации.
Колониальная история также требовала правильной трактовки
Существовала еще одна фундаментальная проблема.
Как рассказывать историю вхождения Казахстана в состав Российской империи?
Советская историография долгое время строилась вокруг концепции исторически прогрессивного сближения народов.
Но реальные отношения степи с Российской империей были значительно сложнее.
Здесь были дипломатия и торговля.
Военные соглашения и конфликты.
Построение крепостей.
Изменение системы управления.
Ограничение ханской власти.
Переселенческая политика.
Изъятие земель.
Восстания.
Попытки сопротивления.
Если показать весь этот процесс во всей его сложности, история уже не укладывалась в простую формулу о добровольном движении казахской степи навстречу России.
Поэтому некоторые события подчеркивались, а другие отходили на второй план.
Сопротивление колониальной политике нередко объяснялось классовыми конфликтами или действиями феодалов.
Национальный компонент уменьшался.
И снова возникала одна и та же закономерность.
Все, что демонстрировало самостоятельные интересы казахского общества, требовало идеологической корректировки.
Советской системе был нужен народ с короткой политической памятью
Особенно важным был вопрос собственной государственности.
Советская версия истории могла создавать впечатление, будто до Российской империи на территории Казахстана существовали преимущественно разрозненные племенные структуры, а полноценные государственные институты появились лишь значительно позднее.
Но реальная история Великой степи намного глубже.
Улус Жошы.
Ак Орда.
Казахское ханство.
Система ханской власти.
Династия потомков Чингисхана.
Институт биев.
Дипломатические отношения с соседними государствами.
Войны.
Международные договоры.
Торговые маршруты.
Собственная политическая культура.
Все это совершенно иначе заставляет смотреть на историю современного Казахстана.
Независимость тогда перестает выглядеть как неожиданное событие декабря 1991 года.
Она воспринимается как современная форма значительно более древней традиции государственности.
И именно такая историческая память особенно важна для независимого государства.
Потому что народ, убежденный в том, что государственность ему когда-то подарили извне, и народ, знающий о собственной многовековой политической истории, воспринимают себя совершенно по-разному.
Нельзя заменить советские мифы новыми мифами
При этом было бы неправильно утверждать, что вся историческая наука советского Казахстана состояла из одной фальсификации.
В Казахской ССР работали серьезные археологи, этнографы, востоковеды, лингвисты и историки.
Проводились экспедиции.
Исследовались древние города.
Публиковались документы.
Изучались Чокан Валиханов, Ибрай Алтынсарин, Абай и многие другие выдающиеся личности.
Проблема была в другом.
Существовала граница.
И определяла ее не сама историческая наука.
Ее определяла государственная идеология.
Одни темы можно было исследовать достаточно свободно.
При обсуждении других ученый должен был помнить о существовании политически правильного ответа.
История становилась инструментом воспитания советского человека.
Поэтому сегодня Казахстану не нужна обратная крайность.
Необходимо не заменить один набор мифов другим, а вернуть истории свободу.
Архивы.
Документы.
Археология.
Сравнение источников.
Открытая дискуссия.
Разные научные школы.
Но при этом Казахстан имеет полное право задавать вопросы, которые десятилетиями задавать было нельзя.
Почему преследовали исследователя Кенесары?
Почему уничтожили политическую элиту Алаша?
Почему десятилетиями практически невозможно было открыто говорить о казахском Голодоморе?
Почему история национально-освободительной борьбы подавалась через классовую терминологию?
Почему собственную государственность казахов нередко отодвигали на периферию исторического повествования?
Ответ во многом один.
Советская власть прекрасно понимала силу исторической памяти.
Человек, знающий собственное прошлое, иначе воспринимает свое настоящее.
А народ, понимающий глубину своей государственности, значительно труднее убедить в том, что без внешнего центра он неспособен существовать самостоятельно.
Именно поэтому борьба за историю никогда не была исключительно спором о прошлом.
Это всегда был спор о будущем.
Сегодня Казахстан постепенно возвращает себе право самостоятельно осмысливать Кенесары и Алаш, колониальный период и репрессии, Улус Жошы и Казахское ханство.
И, конечно, казахский Голодомор.
Трагедию, о которой слишком долго говорили вполголоса.
История Казахстана перестает быть приложением к истории Российской империи или Советского Союза.
Она возвращается к тому, чем должна была быть всегда.
Историей самого Казахстана.
